• Increase font size
  • Default font size
  • Decrease font size
Home Bulgakov's Feuilleton
Bulgakov's Feuilleton

Book coverBook coverA collection of 101 feuilletons (short stories) by Mikhail Bulgakov, translated by MilSan and MikWag. Bulgakov wrote these stories between November 1919 and March 1926. During this time, Russia was recovering from WWI, the Russian Revolution, and the Russian Civil War; and was engaged in a massive experiment in social engineering under Communism.

Available here and from Amazon. Table of Contents

Moonshine Lake

Moscow, 1923

Moonshine Lake

At ten pm before Easter Sunday, our accursed hallway became quiet.  In the blissful silence was born in me the burning thought that my dream had arrived and that the bimbo Pavlovna, who trades in cigarettes, had died.  I decided this because from Pavlovna’s room did not carry the cries of her tortured son Shurik.  I voluptuously smiled, sat in the torn armchair and unfurled Mark Twain's volume.  Oh this blissful moment, this bright hour!

…Then, at 10:15 pm, in the corridor, a rooster thrice crowed.  A rooster is nothing special.  Indeed, a suckling pig lived in Pavlovna’s room for half a year.  Generally, Moscow is not Berlin, for one thing, but in the second place, a man living one-and-a-half years in the corridor of № 50 you will not in any way astonish.

It wasn’t the fact of the unexpected appearance of a rooster that frightened me, but rather the circumstance that the rooster sang at ten pm.  A rooster is not a nightingale that in the prewar times sang at dawn.

— Did these villains really get a rooster drunk?  — I asked my unhappy wife, after pulling myself away from Twain.

But she did not have time to answer.  Following upon the entrance flourish began an unbroken howling from the rooster.  Then a man’s voice began to wail.  And howl!  It was an uninterrupted bass howl in C-sharp, soulful suffering and desperation, an agonal painful howl.

All the doors were thrown open, footsteps thundered.  I dropped Twain and made for the corridor.  In the corridor under the lamp, within a tight circle of amazed inhabitants of the famous corridor, stood a citizen unknown to me.  His legs were spread wide as the letter W, he rocked, and without shutting his mouth, filled this most frenzied howl, which frightened me.  In the corridor, I caught how the inarticulate long note gave way to an intoned recitative:

— Such a one, — hoarsely choked and howled the unknown citizen, being doused by large tears, — Christ is Risen!  Very well you act!  So you will belong to no one!!! A-a-a-a-a!!

And with these words he tore bundles of feathers from the tail of the rooster, which thrashed in his hands.

One glance was sufficient to ascertain that the rooster was completely sober.  But on the face of the rooster was written inhuman suffering.  Its eyes were popping out from the orbits, it clapped its wings and thrashed out from the tenacious hands of the unknown citizen.  Pavlovna, Shurka, the chauffeur, Annushka, Annushka’s Misha, Duskin’s husband and both Duskins stood in a circle in perfect silence and motionless, as if nailed to the floor.  On this occasion, I do not blame them.  They even lost the gift of speech.  They saw, as did I, the scene of the peeling of a live rooster for the first time.

За мной, читатель! (Follow me, reader!)

Three Orders of Swinehood - translation

The magazine "Paprika," Leningrad 1924


"In our densely populated houses there are no rules and order of coexistence."

(From the newspapers)


Five times the son of a bitch Grishka slid down along the handrail on his stomach, from the 5th floor to "Red Bavaria" and returned with two bottles.  Furthermore, it is well known that the wife and husband Boldin returned from a mission, accompanied by one and a half bottles of premium Nezhin dogberry-flavored brandy made by Gosspirt and, also produced by it, one tender green bottle of Russian vodka, and two port wines of Moscow distribution.

- The Boldins were just paid, - said Duska, and locked the door to her room.

They-- the apartment captain, the baker, Volodya and mamasha Pavlovna—also lock themselves in.

So, at 11 o'clock, they locked themselves in; but, at exactly midnight they unlocked themselves when, in the Boldins’ room, the first glass shattered.  The second glass to shatter was the door's. Then, in the corrido, one after another, appeared a pistol, the spouse of Boldin, and then the husband himself in a completely torn shirt.

Not everyone is so able to scream "help" as did Boldin’s wife.  Consequently, every window of apartment No. 50 flashed light simultaneously, like fireworks for the czar.  After the distribution of the port wine it was impossible to aim well, and the hurled pistol, having just missed by a hair the head of the apartment captain, killed Duska’s mirror.  There remained only a walnut frame.  Here the threatening word first thundered:

- Police!

- Police - echoed the ghosts in sleeping gowns.

This is not the voice of Felia Litvin with an orchestra of a 100 slicing the air of the theatre with terrible cries of "Aida", no, this is Vasily Boldin slicing his wife:

- Police!  Police!


When a handsome young man with a handlebar mustache headed down the corridor, fluttered out in unison these rapturous words:

- Ah, what a man!

Oh, wow, Pavlovna’s Tan’ka!

Got a bachelor on the leash!

Bashful Tan’ka–the-typist's Ah-what-a-man went directly to room No. 2 and to mamashka Pavlovna said these words:

- I'm not some kind of dandy dude, mamashka.   A no-party man.  I'm not the one who would play with an innocent girl and then kick her out.  And you, mamasha, we will cherish.  You will go to the church, I myself will help you with your business.

The stern Pavlovna teetered, and then sent the bastard Shurka sliding down along the handrail to Mosselprom to get granulated sugar for moonshine.

Ah-what-a-man was married in the church of St. Matthew, the one on Sadovaya St., and they saw the lubricated-with-vegetable-oil head of Ah-what-a-man next to the crowned-with-fleur-d’orange head of Tanya.


Самогонное озеро (Moonshine Lake) - Russian

Москвa, 1923

Самогонное озеро

В десять часов вечера под светлое воскресенье утих наш проклятый коридор. В блаженной тишине родилась у меня жгучая мысль о том, что исполнилось мое мечтанье, и бабка Павловна, торгующая папиросами, умерла. Решил это я потому, что из комнаты Павловны не доносилось криков истязуемого ее сына Шурки.Я сладострастно улыбнулся, сел в драное кресло и развернул томик Марка Твэна. О, миг блаженный, светлый час!..

...И в десять с четвертью вечера в коридоре трижды пропел петух. Петух - ничего особенного. Ведь жил же у Павловны полгода поросенок в комнате. Вообще Москва не Берлин, это раз, а во-вторых, человека, живущего полтора года в коридоре No 50, не удивишь ничем. Не факт неожиданного появления петуха испугал меня, а то обстоятельство, что петух пел в десять часов вечера. Петух - не соловей и в довоенное время пел на рассвете.

- Неужели эти мерзавцы напоили петуха? - спросил я, оторвавшись от Твэна, у моей несчастной жены.

Но та не успела ответить. Вслед за вступительной петушиной фанфарой начался непрерывный вопль петуха. Затем завыл мужской голос. Но как! Это был непрерывный басовый вой в до-диезной душевной боли и отчаяния, предсмертный тяжкий вой.

Захлопали все двери, загремели шаги. Твэна я бросил и кинулся в коридор.В коридоре под лампочкой, в тесном кольце изумленных жителей знаменитого коридора, стоял неизвестный мне гражданин. Ноги его были растопырены, как ижица, он покачивался и, не закрывая рта, испускал этот самый исступленный вой, испугавший меня. В коридоре я расслышал, что нечленораздельная длинная нота (фермато) сменилась речитативом:

- Так-то, - хрипло давился и завывал неизвестный гражданин, обливаясь крупными слезами, - Христос воскресе! Очень хорошо поступаете! Так не доставайся же никому!!! А-а-а-а!!

И с этими словами он драл пучками перья из хвоста у петуха, который бился у него в руках.

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что петух совершенно трезв. Но на лице у петуха была написана нечеловеческая мука. Глаза его вылезали из орбит, он хлопал крыльями и выдирался из цепких рук неизвестного. Павловна, Шурка, шофер, Аннушка, аннушкин Миша, дуськин муж и обе Дуськи стояли кольцом в совершенном молчании и неподвижно, как вколоченные в пол. На сей раз я их не виню. Даже они лишились дара слова. Сцену обдирания живого петуха они видели, как и я, впервые.


Три вида свинства (Three Orders of Swinehood) - Russian


"В  наших густонаселенных домах отсутствуют какие-либо правила и порядок общежития."

(Из газет)


Пять раз сукин сын Гришка на животе, по перилам, с 5-го этажа съезжал в "Красную Баварию" и возвращался с парочкой. Кроме того, достоверно известно: с супругами Болдиными со службы возвратилось 1  1/2  бутылки  высшего  сорта нежинской  рябиновки   приготовления   Госспирта,   его   же   приготовления нежно-зеленой русской горькой 1 бутылка, 2 портвейна московского разлива.

- У Болдиных получка, - сказала Дуська и заперла дверь на ключ.

Заперся наглухо квартхоз, пекарь Володя и Павловна, мамаша.

Но в 11 часов они заперлись, а  ровно  в  полночь  открылись,  когда в комнате Болдиных лопнуло первое оконное  стекло.  Второе  лопнуло  в  двери. Затем последовательно в  коридоре  появился  пестик,  окровавленная  супруга Болдина, а засим и сам супруг в совершенно разорванной сорочке.

Не всякий так может крикнуть "караул", как  крикнула  супруга  Болдина. Словом, мгновенно во всех 8-ми окнах кв. 50,  как  на  царской  иллюминации, вспыхнул  свет.  После  "портвейного  разлива"   прицелиться   как   следует невозможно,  и  брошенный  пестик,  проскочив  в  одном  дюйме  над  головой квартхоза, прикончил  Дуськино  трюмо.  Осталась  лишь  ореховая  рама.  Тут впервые вспыхнуло винтом грозовое слово:

- Милиция!

- Милиция, - повторили привидения в белье.

То не Фелия Литвин с оркестром в  100  человек  режет  резонанс  театра страшными криками "Аиды", нет, то Василий Петрович Болдин режет свою жену:

- Милиция! Милиция!


Когда молодой  человек  с  усами  в  штопор  проследовал  по коридору, единодушно порхнуло восхищенное слово:

- Ах, молодец мужчина!

Ай да Павловнина Танька!

Подцепила жениха!

Молодец мужчина за стыдливой  Таней,  печатницей,  последовал  прямо  в комнату э 2 и мамаше Павловне сказал такие слова:

- Я не какой-нибудь супчик, мамаша. Беспартийная  личность.  Я  не  то, чтобы поиграть с невинной девушкой и выставить ее  коленом.  А  вас  мамаша, будем лелеять. Ходите к обедне, сам за вас буду торговать.

Пошатнулась суровая Павловна, и поехал  мерзавец  Шурка  по перилам в Моссельпром за сахарным песком.

Обвенчался молодец мужчина в церкви св. Матвея, что на Садовой  ул.,  и видели постным маслом смазанную голову молодца мужчины рядом с головой Тани, украшенной флер-д'оранжем.